• Рассказы капитана
  • Не Боги горшки обжигают
  • Тихоокеанские каникулы
  • Ошибка
  • Возвращение к себе
  • Матросский вальс
  • Приключения Дикки
  • Россыпь(НОВ.)
  • Заметки на полях...
  • Полярная рапсодия
  • Фотоальбомы
  • Камбуз
  • Рыбалка-дело тонкое!
  • Каталог
  • Гостевая "Кубрик"
  • Матросский вальс

    Глава девятая. Звание

    Как же быстро лечат раны теплые детские руки! С каждым днем пребывания дома, Санька оттаивал, отогревался и успокаивался. Танюшка, заново познакомившись со старшим братом, уже не отходила от него. Создавалось впечатление, что она стремилась наверстать все упущенное за эти годы разлуки. Такая непосредственная, искренняя любовь трогала Саньку и, словно волшебный бальзам, залечивала все его душевные травмы.

    Петрович часто и с удовольствием разглядывал Санькины воинские знаки и погоны на синей дембельной суконной форменке и цокал языком.

    - Ай, молодец, Санек! Уважил, дорогой! Уж я-то знаю цену этим цацкам. Не дают их даром на флоте. Служил, значит, хорошо! Главстаршина – это же понимать надо! Это же почти офицер! А что делал-то на лодке, а?
    - Сигнальщиками, рулевыми командовал, штурману помогал, а под конец боцманом побыл какое-то время, на ходу с горизонтальными рулями управлялся.
    - Ай, да герой! Мать, ты глянь, какой хлопец вырос! – без устали, изрядно надоев этим Саньке, восхищался Петрович.
    Выручала Танюшка. Она постоянно тянула его куда-то, исполняя только ей одной ведомые планы. То она «прогуливала» его в магазин, явно хвастаясь братом перед подружками, то на речку, то в кино.
    - Тань, ты бы дала Санечке отдохнуть немного! – с улыбкой сказала как-то мать.
    - Нет, мам, все хорошо! – ответил ей Санька, - Для меня это как раз и есть лучший отдых!
    - Да? - тихо спросила она, глядя ему в глаза, - От чего прячешься? Поделился бы, а? Глядишь – полегче бы стало.
    - Мам, ты с чего это…
    - Да разве ж я не вижу, Санечка? Как мать может не увидеть, когда ее сыну тяжко?
    - Да все нормально, мам, ты не переживай! – сказал Санька максимально бодрым голосом.
    - Хорошо, сынок, не буду. Танюшку, ежели надоедать слишком будет, приструни!
    - Ага, чего это он меня будет приструнивать? – возмутилась девочка.
    - А того, что и ему надо немножко в тишине отдохнуть, а ты ему продыха не даешь от зари до зари!
    - Да ладно, ладно вам, - рассмеялся Санька, - никого я приструнивать не собираюсь. А на речку мы что, уже не идем?
    - Как это, не идем? – возмутилась Танюшка, - Еще как идем! Я только пирожков сейчас возьму. Можно, мам?
    - Зачем спрашиваешь? Бери все! Я к вечеру свежих напеку. С чем печь?
    - С повидлом! – ни секунды не думая, выпалила Танюшка.
    - И с печеночкой, - добавил Санька.
    - Сань, а Сань! Можно, я спрошу что-то? – заглядывая ему в глаза, сказала Танюшка, когда Санька вышел из речки и лег на подстилку.
    - Спроси, конечно.
    - Сань, а что стало с той, со Светланой, о которой ты мне все время рассказывал?
    - Ты помнишь?! – изумился Санька, ведь ей тогда было три года всего.
    - Конечно, помню!
    - А что стало… Уехала и замуж вышла…
    - А я думала, что она хорошая!
    - Она и есть хорошая.
    - А почему же тогда уехала?
    - Я сам в этом виноват, Танюшка.
    - А почему…- снова начала она, но Санька прервал ее.
    - Все, все! На сегодня хватит вопросов, хорошо?
    - Ага. А можно, я потом еще что-то спрошу?
    - Потом можно, - засмеялся Санька, перевернулся на спину, зажмурил глаза и расслабился.

    Еще не очень горячее солнце приятно грело, и хотелось лежать так долго-долго и медленно таять. Постепенно, он вошел в какое-то новое, необычное для себя состояние. Ему было легко лежать и слушать шелест листвы и пение птиц. Тело стало невесомым, руки и ноги как будто налились свинцом, все тревоги исчезли. На душе стало так светло, что этот свет счастьем разливался по телу, еще больше обволакивая и лишая сил даже думать о каком-либо движении. Это не было сном. Он как бы застыл, завис в пространстве и висел в нем, тяжелый и невесомый одновременно. Санька не знал, сколько времени пробыл в таком состоянии. Брызги прохладной воды вернули его к действительности.

    - Не спи! Мама говорила, что нельзя на солнышке спать! Давай лучше пирожки есть. Хочешь?
    - Еще как хочу! – ответил Санька, действительно ощутив голод, - Ты ж моя спасительница и кормилица!
    - Угу, - серьезно сказала Танюшка, откусывая кусок пирожка.

    ***
    Сходня с судна, стоящего кормой у пирса нефтебазы, с которого тянулся дергающийся толстый гофрированный шланг, была длинной и крутой. Санька сразу обратил внимание на то, что сетка под сходней вооружена небрежно. Одни швартовные концы были туго набиты, а другие провисли. «Самара» было написано белым по серому, а ниже – порт приписки «Одесса».
    - «Странно, при чем здесь Одесса? Да и вообще, симптомчики, – подумал Санька, поднимаясь по шаткой сходне, - не очень хорошие».
    - Надо же, молоденького, наконец, прислали, - обдав Саньку густым, застарелым перегаром, сказал довольно потрепанного вида мужчина лет сорока пяти с большой рулеткой для замера уровня в танках, в руках, - будет, кому работать, а то одни старики остались. Ты как, работать-то хоть умеешь? А может, ты думаешь, что…
    - Ладно тебе, плотняра! Чего прицепился? Делать нечего? Оставь человека в покое, - прервал его вахтенный матрос такого же возраста, - иди куда шел, мы тут сами, без тебя разберемся.
    - Что за шум? – вышел из надстройки довольно молодой штурман с синей повязкой на рукаве, судя по погонам – второй помощник.
    - Да вот, - сказал матрос, - новенький.
    - Ты на палубу или в машину пришел? – спросил второй Саньку.
    - На палубу.
    - Тогда к старпому. У себя он сейчас. Идем, покажу.
    От кормовой надстройки к средней вел длинный переходной мостик, возвышающийся метра на три над палубой с множеством труб, клинкетов и высоких горловин. Некоторые из них были открыты. У одной стоял мужчина лет пятидесяти.

    - Это донкерман, Василич, - сказал Саньке второй, - цены ему нет! Нутром все чует! Особенно после того, как пить завязал! Таких отлаженных грузовых насосов, как у него, ни на одном танкере нет, да и засортировки грузов у него ни разу не было! Сам клапана крутит, сам груз принимает в танки, сам и отдает. Никого не допускает!

    - Здравствуйте, молодой человек! Слушаю вас, - сказал старпом, оказавшийся полноватым, начинающим лысеть человеком.
    - Да вот, пришел к вам работать.
    - Понял. Посмотрим… - взяв направление, он стал внимательно его изучать, внезапно оторвался от этого занятия и обратился ко второму.
    - Иваныч, сколько еще осталось принимать?
    - Тысячи две. К утру отойдем.
    - Ага… в кадры, значит, ехать бесполезно… - сказал старпом, взглянув на морские часы, висевшие над письменным столом, на переборке с наколотыми на крючки разнокалиберными бумажками, - Ты свободен, Иваныч.
    - Ну что же, Александр Андреевич, будем разбираться. Присаживайся, - старпом указал на стул, - и для начала расскажи о себе немножко. Где, что, когда. Меня интересует все, относящееся к твоей морской биографии. Как сам понимаешь, вопрос мой не праздный, поскольку нам работать в паре, а я пока не знаю, готов ли ты к этому.
    Через полчаса, когда Санька закончил рассказ и ответил на вопросы, старпом встал, подошел к рундуку, открыл его и взял там небольшой отрезок тонкой плетеной веревки – фала, с аккуратно заделанными концами. На таких моряки тренируются вязать узлы.
    - И, как последняя точка в нашем разговоре, - подавая Саньке кончик, сказал старпом, - ты завязываешь несколько морских узлов. Любых.
    - Какие конкретно вас интересуют? – спросил Санька, начинавший уже злиться.
    - Никак, любые знаешь?
    - Да, знаю.
    - Тогда завяжи-ка мне «беседочный» на себе, но одной рукой.

    Десятки раз Санька вязал это узел и учил ему других. Интересный узел, уникальный! Впрочем, не уникальных морских узлов не бывает. Главное в них – легко завязываются, совершенно надежно держат и одним движением развязываются. Беседочный же узел служит для того, чтобы человек, оказавшийся в воде, смог, когда ему подадут конец, держась за него одной рукой, второй завязать такой узел так, что крепкая, не скользящая петля обхватывала его подмышками. С такой петлей его смогут вытащить из воды, даже если силы совсем покинут и он не сможет держаться.

    Санька в две секунды, держа один конец в руке, ловко манипулируя пальцами другой, завязал узел.
    - Еще?
    - Все, все! – заулыбался старпом, - Вижу, что еще немножко и набросишься на меня с этим кончиком! Извини, но слишком уж я привык к своим старикам на палубе, а тут ты, юноша совсем, пришел боцманом к ним. Да и вообще, ты пришел на такое большое судно сразу боцманом, даже не поработав после службы матросом хоть чуток. Согласись, поневоле усомнишься! Эх, не подведи сердчишко, не ушел бы штатный наш боцман. Так прихватило, что даже дела свои он тебе не сдаст. Ладно, хватит об этом. Я тебе покажу основное, а дальше сам будешь смотреть, что к чему.
    - Понял.
    - Не уверен, что все понял до конца. Мухоморы наши старые, а особенно плотник, будут колоть и подкусывать, проверяя тебя на прочность. Смотри, не поддайся! И мне не жалуйся – еще хуже будет, если поймут это. Я сам, если увижу что, вмешаюсь.
    - А почему плотника не поставили боцманом?
    - А увидишь его – сам поймешь.
    - Видел уже…
    - Понял?
    - Думаю, да.
    - А остальные или такие же, или не хотят. Сто лет уже на флоте, привыкли. Многие из них работали раньше боцманами, но сейчас не хотят ответственности. Она им не нужна. Так им легче, проще и спокойнее. Ты постарайся найти опору среди них, и все будет нормально. А вообще, они нормальные мужики. Сумеешь сработаться – душу за тебя отдадут и никогда не подведут!
    - Я постараюсь.
    - Уж постарайся! Ладно, удачи тебе! Ты пока иди в свою каюту, она в кормовой надстройке. Рядом с трапом вниз. На двери – табличка. Найдешь. Держи ключ. Обживайся, а через полчасика я подойду, пойдем с тобой по судну, хозяйство смотреть.

    Каюта была небольшая, примерно три на три метра. Кровать в нише с лампочкой у изголовья, плотная шторка. Стол, узкий диван, широкий стул, книжная полка, рундук и маленький умывальник.
    - «Полный стандартный набор, - подумал Санька, - но со странностью».

    В каюте не было ничего деревянного, ни единой детали! Все было металлическое, крашеное. В металлическом рундуке с такими же дверцами висела видавшая виды желтая каска с черной надписью «Боцман». Санька бросил в рундук сумку и сел на диван. Старпом, как и обещал, постучал в дверь через полчаса. В руках у него была большая связка ключей.
    - Идем, начнем с бака. Там основные боцманские закрома.

    Много у боцмана дел на палубе, много и припасов всяких - краски, олифы да растворители бочками, тросы, канаты и фалы бухтами, лампы керосиновые да утварь такелажная – блоки, скобы тяжеленные и маленькие совсем, множество всякой нужной мелочи на стеллажах. А еще - спецодежда на все случаи судовой жизни - от тропической до арктической ватной, с тулупами да полушубками. Всего и не перечесть, что есть у боцмана в кладовых, подшкиперской да малярке. Все это предстояло пересмотреть, перещупать, пересчитать в рейсе, а сейчас вполне достаточно было хотя бы знать, где какая кладовая находится.

    - Вот тебе все ключи, - потом сам разберешься, что к чему. В час, после обеда, подходи к курилке, я тебя морякам представлю. Столовая - вход с кормы. Ты в столовой – старший. Не забывай этого. Порядок как следует поддерживай, не разрешай в грязной робе народу заходить, а то есть такие… Курилка там же, в кормовой надстройке, недалеко от твоей каюты. Сам найдешь по дыму. Кстати, ты расписывался, что знаешь, что курить на танкере можно только в курилке, кают-компании, в каютах и на мостике, больше нигде. Смотри, нарушать это - ни в коем случае! Утром палубная команда в 07.45 собирается, в сушилке рядом с курилкой. Там и задачи ставить будешь. А на ходу, как штык, в семь утра – ко мне на мостик. Обговаривать будем основные работы. На стоянках главное - прием снабжения и вахты. Все понял?
    - Все, - ответил Санька. Ничего нового для себя он не услыхал. Работа боцманская не пугала. Тревожила мысль о том, как сложатся отношения с командой, однако, «не войдя в воду, не узнаешь ее глубину», вспомнилось Саньке прочитанное когда-то.

    Курилку действительно было нетрудно найти. Вентиляция явно не справлялась с дымом, и он висел плотным слоем под невысоким потолком. Посредине помещения примерно три на три метра с небольшой металлической дверью и лавками по периметру, стоял небольшой столик и две большие, в виде чаш, стоящих на палубе на высоких ножках, пепельницы, заполненные песком.
    Несколько человек с азартом кидали кости, играя в «шеш-беш», как на судах обычно называют нарды. Один из играющих – плотник. Остальные молча курили, отходя от положенных еще с времен Петра минут «адмиральского часа» после обеда.
    Санька поздоровался. Кто-то ответил, кто просто кивнул, с интересом разглядывая его.
    - Акт второй, те же и дракон! - немедленно отреагировал на Санькино появление плотник, выкидывая кости. Посмотрел на результат и, глядя Саньке в глаза, добавил, - Нет, не будет у тебя, дракон, удачи - всего-то три очка выкинул.
    - В «шеш-беш» тоже уметь играть надо. Не всем это дается, - не задумываясь, сказал Санька и этот ответ явно понравился народу. Многие заулыбались и беззлобно, как это водится в мужских коллективах, стали подкалывать плотника.

    Плотник не улыбался. Конфликт назревал.
    - А ты умеешь? - спросил он серьезно.
    - Нет, почти не умею. Потренироваться случая не было.
    - А в палубных делах тоже так? Судя по возрасту,
    Разговор начал принимать серьезный тон. Санька сжался.
    - А это мы проверим на практике. Да и не постесняюсь я, если чего не знаю, спросить.
    - А у кого, позвольте спросить?
    - Да у плотника, конечно, - сказал Санька, улыбаясь.
    - А ежели не отвечу? Вот не знаю и все тут. Дальше что?
    - А нафига такой плотник на судне, что боцманских дел не знает. В матросах такому самый раз, - начиная злиться, ответил Санька, и сидящие в курилке, да и стоящие в дверях засмеялись.
    - Ну-ну… Поглядим…Быстрый ты… Не споткнулся бы, а?
    - А ничего, я осторожненько, под ноги смотреть буду.
    - Брек! – раздался в дверях голос старпома. Все стали тушить окурки и выходить из курилки.

    В сушилке – жарком помещении с множеством крючков на переборках и висящими на них куртками, брюками, комбинезонами, с деревянными решетками на палубе, под которыми шли горячие змеевики, на лавках сидели матросы. Их было семь человек, не считая плотника. Изучающими взглядами они общупывали Саньку, как бы спрашивая – «Кто ты, юноша и что принес с собой?».
    Старпом представил его и всех матросов, сказав, что ждет от них взаимопонимания и главное – нормальной, слаженной работы.
    - До прихода в Арктику вы должны познакомиться, - добавил он и ушел, оставив Саньку один на один с палубной командой.

    На палубе Санька успокоился. Все было понятно, все было знакомо. Взяв с собой одного матроса, пошел на бак, проверить состояние якорного устройства. Остальных тоже распределил, чтобы проверили, подтянули все, что положено. Нормальная работа по подготовке к выходу в море.

    Отошли тихо, спокойно. Санька выбирал якорной лебедкой - брашпилем оба якоря и судно медленно отходило от пирса, выбрав швартовные концы и втянув лебедкой сходню на корму. Вскоре якоря был выбраны и тяжелое, нагруженное под завязку судно начало медленно набирать ход.
    И пошли будни. Санька все меньше ловил на себе взгляды матросов. Его больше не подкалывали, но и к себе не подпускали. При приближении замолкали. Помаленьку, шаг за шагом, в напряженной работе и это отчуждение стало исчезать. Выгружали долгожданное после зимовки дизельное топливо в Певеке, авиационный керосин в совсем диких, пустынных местах, где о существовании какой-то жизни говорил только плавающий одиноко буек. Выбрав его на палубу вместе с привязанным тонким концом, вытягивали на корму шланг, закрытый заглушкой. Присоединялись, отдавали положенные сотни тонн и уходили, оставив за кормой буек.

    На берег в том рейсе Санька сошел всего один раз. Воспоминания об этом остались не лучшие. Моряки, прогулявшись по деревянным тротуарам серого, мрачного полярного поселка, взяли в местном магазинчике несколько бутылок водки, оленьей колбасы да рыбных консервов, пошли в тундру, которая начиналась сразу за магазином. Выбрав зеленую полянку с несколькими огромными валунами, расположились на них. Разложив нехитрые закуски, разлили в несколько мутных граненых стаканов, которые взяли у продавщицы, специально держащей их на такой случай.
    Санька не хотел пить, но совершенно отчетливо понимал, что не пить в этой ситуации он не может, если хочет контакта с этими людьми.
    - Давай, дракон, держи стакан! - сказал токарь, симпатичный здоровяк, подавая Саньке его «дозу» в полстакана, - Скажи слово и не задерживай тару!
    - Чтобы море не пересохло и нас не оставило без работы! – сказал Санька когда-то услышанный от Петровича тост и все, улыбаясь, подняли стаканы и выпили.

    Потом были второй, третий, четвертый. Стакан давали серьезно, глядя в глаза. Он не отказывался. Санька никогда не был привычен к водке и сильно опьянел. Он не помнил, как шли на мотоботе, как поднимался по трапу, как оказался в душе. Хорошо помнил, как выворачивало наизнанку в туалете. Вкус колбасы из оленины с тех пор запомнился на всю оставшуюся жизнь.

    Проснувшись среди солнечной арктической ночи от невыносимой жажды, Санька встал и обнаружил на столе большой графин. Попробовал и стал жадно пить потрясающе вкусный хлебный квас. Кто-то позаботился о нем, и это было единственным положительным ощущением в ту ночь и то утро.

    - Ну что, подломал тебя народ вчера? – улыбаясь, спросил старпом, когда Санька зашел к нему в каюту утром.
    - Я не мог отказаться, - тихо сказал Санька, ожидая взбучки.
    - Конечно, не мог! Когда сел с ними в мотобот, я знал, чем все кончится. Ничего! Зато теперь они тебя за своего точно принимают. Ты, главное, больше ни-ни с матросами! Уважать мигом перестанут!
    - Я понимаю, - сказал Санька, подавив легкую тошноту.
    - Ладно, закрой дверь и иди сюда, - сказал, покачав головой, сказал старпом и пошел в свою спальню.
    На холодильнике стояли две стопки и бутылка коньяка. Рядом, на салфетке, два бутерброда с толстым слоем масла и красной икрой.
    - Давай, боцман, за нашу морскую удачу выпьем!
    - Ой, а я смогу? Что-то я…
    - Давай, давай! Не ты первый, не ты последним будешь. Нельзя тебе больным и похмельным к морякам выйти! Должен быть свежим, крепким и сильным! Сейчас выпьешь одну стопку, позавтракаешь как следует в столовой, чтобы видели тебя все, и пойдешь в сушилку, развод на работу делать. И работать на полную, никаких никому скидок и поблажек! Только так! Они ждут этого от тебя, и ты им это дашь. Понял меня?
    - Понял! – сказал Санька, выдохнул и вылил в себя вязкий, обжигающий коньяк.
    - Ну, вот и славно. Съешь бутерброд и иди.

    Будни. Серые и яркие. Спокойные и бурные. На море все это сливается в одну нескончаемую череду похожих друг на друга дней, недель, месяцев и лет. Пролетели месяцы полярного рейса, затем были рейсы на Магадан, на Петропавловск. Если бы Саньку спросили, чем они отличались друг от друга, вряд ли он смог бы назвать десять отличий.
    Кто-то, глядя на это с берега, скажет, что так жить скучно и потому невозможно. Так никогда не скажут те, кто посвятил себя морю. Каждый день уникален, каждый день интересен по-своему. Беда в одном – все это быстро забывается. Дни как будто растворяются во времени, и уже трудно понять – были они или их не было? По календарю – были, по воспоминаниям – нет. Помниться будут какие-то отдельные моменты. Как вспышки молнии в ночи, они высветят что-то такое, что память не согласилась отдать, припрятала для чего-то. Порой, это какие-то незначительные моменты, непонятно по какому признаку отобранные для нас, а иногда – действительно яркие события и главное – это мы с нашими переживаниями и ощущениями в них.

    Вот так и прошло почти два года. Санька давно уже думал об отпуске и даже заходил пару раз в отдел кадров, но всегда находилось что-то, и он снова и снова уходил в рейс. На этот раз он решил быть твердым и настоять на замене.
    - Давай, поговорим, Санек, - сказал инспектор, - тебе действительно, пора уже отдохнуть, я это понимаю. Однако, понимая, прошу тебя выручить меня.
    - Опять?!
    - Прошу тебя, сходи еще один рейс и на этот раз за границу. Во Вьетнам вы идете.
    - Но ведь это два месяца, не меньше!
    - Я знаю… Поверь, за мной не заржавеет, после этого рейса сразу замену дам, а выйдешь -
    самый «кучерявый» пароход с самыми «вкусными» рейсами дам! Веришь мне?
    - Верю, - неуверенно сказал Санька, отлично понимая, что малодушно сдается инспектору со всеми потрохами.
    - Вот и славненько, вот и ладненько! – широко улыбаясь, инспектор похлопал Саньку по плечу, - За работу! За работу, товарищи! Вперед, на трудовые свершения! Нам некогда прохлаждаться! После рейса жду с распростертыми объятьями!

    ***
    Вьетнам отличался от Арктики только жарой и духотой. Все остальное – почти то же самое. Вместо льдов - плотные зеленые заросли кустарников, растущих прямо из воды, а за ними – бескрайние зеленые просторы то ли диких заливных лугов, то ли чего-то иного, посаженного людьми. Вдалеке чуть темнели то ли леса, то ли возвышенности. Невыносимо долгая стоянка на якоре, совсем как в Арктике у кромки, при сложной ледовой обстановке, изнуряла всех. Муки эти были не только душевные, но и вполне осязаемые, физические.
    На танкерах типа «Казбек», каковым и являлся «Саратов», все было предусмотрено для работы в зимних условиях. О тропиках никто из проектировщиков явно и не помышлял в то время, когда танкер задумывался.
    На судне не было ни одного уголка, где можно было бы отсидеться, отдышаться от тягучей, липкой жары, от раскаленных металлических поверхностей. Спать в каютах было невозможно. Обливаясь потом на жарких матрацах, комкая мокрую подушку, удавалось только изредка забыться, не более того. Вентилятор гнал горячий сырой воздух. Устраивались под шлюпками, под навесами, намочив простыни, чтобы, высыхая, они охлаждали тело. На открытых палубах спать не получалось – ночью в любой момент мог пойти ливень.
    Народ первое время выходил на работу сонный, нервный, но постепенно все стали привыкать к климату. К третьей неделе стоянки на якоре даже повеселели. На палубе устроили импровизированный душ Шарко – конструкцию из труб с отверстиями, в которые подавалась забортная вода через пожарную магистраль. Войдя в этот душ, можно было наслаждаться тугими струями относительно прохладной воды, бьющими в истосковавшееся по прохладе тело со всех сторон.

    Привыкает человек ко всему. Совсем к немногому нельзя привыкнуть в жизни. Быстро привыкли и к войне, идущей во Вьетнаме в то время. Война эта была немного странной. Иногда над судами, стоящими на рейде в устье реки, в сторону города Хайфон пролетали самолеты. Это были «фантомы». Они быстро сбрасывали бомбы на выгруженный с судов груз и улетали обратно, идя низко над мачтами судов, но иногда прилетали огромные бомбардировщики «Б-52» со зловещими, хищными обводами, и тогда со стороны берега доносился тяжелый гул и там, откуда он шел, поднимались клубы черного дыма. Вьетнамские военные катера стреляли из спаренных пулеметов по самолетам, но никто ни разу не видел, чтобы это хоть как-то повлияло на рейды американцев.

    Все было уже привычно, и скорее всего, Санька так и не понял бы, что такое война во Вьетнаме, если бы на рейд Хайфона не пришел большой китайский сухогруз.

    В то время, на пике «культурной революции» все китайские суда были вооружены. Вот и это судно во время первого же налета открыло огонь изо всех крупнокалиберных пулеметов, установленных на крыльях мостика, на баке и корме. Вьетнамские катера, воодушевленные столь мощной поддержкой, стали подтягиваться ближе к китайскому судну.

    - Из-под китайца стреляют, - поправив каску на голове, сказал Санька матросу, стоявшему рядом, у иллюминатора подшкиперской.
    - Ага… Знают же, что американец не будет бомбу кидать - судно побоится зацепить.

    В эту минуту от строя «фантомов» отделился один и, заложив крутой вираж, прошел низко над водой вдоль корпуса китайца. Бомба попала точно в катер под бортом. Он разлетелся в щепки. Огонь с судна усилился, и было видно, что с улетающего «фантома» пошел небольшой дымок.
    - Вот дают хунвейбины! Точно, подбили америкоса! – восхищенно сказал матрос.
    - Ага…
    Через несколько минут два «фантома», возвращающиеся со стороны порта, зашли на китайца. Стреляли с судна, стреляли с двух катеров поодаль, стреляли еще откуда-то поблизости.

    - Сань, я выгляну…
    - Стой, куда? – крикнул Санька, но матрос уже выскочил из подшкиперской. Почти сразу он вернулся с перепуганным выражением лица.
    -Сань, эта сволочь… - задыхаясь от волнения, крикнул он, - привязался к левому якорному канату и стреляет из-под скулы!
    Санька выбежал из подшкиперской, перегнулся через релинги и увидел, что под носовым подзором стоит катер, вовсю стреляющий из спаренного пулемета.

    - Ах, ты ж гад! – закричал Санька, забежал в подшкиперскую, схватил две тяжеленные скобы и взлетел по трапу на полубак.
    - А ну, пошли отсюда, гады! - закричал он вниз, на катер, - Не понимаете, что это танкер?! Танкер, говорю, вашу мать!

    Фантом прошел совсем низко вдоль борта. Санька в долю мгновения успел увидеть, что летчик показывает кулак с опущенным вниз большим пальцем.
    - Ну, держитесь! – крикнул Санька и, прицелившись, бросил скобу туда, где на стальную утку был намотан конец, которым катер привязался к якорному канату. Скоба ударила в палубу рядом и почти беспрепятственно улетела куда-то дальше.
    - «Картонные они, что ли? - успел подумать Санька и, подняв вторую скобу, стал прицеливаться. Бросить ее не успел – руку обожгло чем-то горячим. Скоба выпала и, упав на палубу, больно ударила по ноге. В то же мгновение на катере прозвучала серия взрывов. Вдоль всего корпуса возникли огненные шары и катер стал разваливаться. «Фантом», стреляя, пронесся с ревом перед Санькой. Катера больше не было. Течением уносило одного из матросов катера в оранжевом спасательном жилете.
    - Сань, тикай скорее! – услыхал он голос матроса, - Что сейчас будет!
    Одновременно с крыла мостика донесся свист. Санька глянул на мостик – там стояли старпом и капитан. Оба показывали на что-то справа по носу. Санька оглянулся. На них надвигался огромным факелом пылающий китаец, сорванный с якоря. До него оставалось метров двести, не более.

    Потом Санька не мог объяснить ни себе, ни тем, кто его спрашивал об этом, почему он сделал так, а не иначе. С того мгновения время как будто замедлилось. Ему казалось, что он делает все недопустимо медленно. Ноги еле переставлялись, руки плохо слушались, отдавая мощные механические стопора. Когда он крутил ленточный стопор, что-то было не так - он не чувствовал обычного тугого сопротивления. Якорный канат загрохотал в клюзе. Санька травил и травил цепь, пытаясь понять по маркировке на бешено несущихся тяжелых звеньях, сколько ее вышло. Мощное течение реки с благодарностью приняло возможность протащить судно и требовало еще и еще слабины каната.

    Горящий китаец, разворачивающийся поперек течения, был уже рядом, и Санька видел, что нужно еще чуток, еще метров десять и его пронесет чисто.
    - «На борту у нас бензин. Тысячи тонн… - непрерывно вертелось в голове, - если полыхнет, мало никому не покажется!»
    Канат не шел. Обеими руками Санька стал трясти маховик стопора, а потом, заметив кувалду, лежавшую у брашпиля, схватил ее и, крича что-то, стал бить по звездочке с канатом на ней, по тормозному барабану. Звездочка дрогнула, и канат пошел, выбрасывая облако красной ржавчины. Вышло не более пяти метров.
    - «Все, больше каната нет», - подумал Санька и выругался в бессилии. Китаец приближался. Санька уже ощущал жар он высокого пламени.
    - Что, страшно? – услыхал он и, обернувшись, увидел старпома, стоящего в паре метров.
    - Ага…
    - И мне страшно, но все уже нормально! Ты все сделал! Глянь, он проходит! Ты молодец!

    Китайца пронесло метрах в пятнадцати. Долго молчали. Санька представил себе, что было бы, нанеси китайца всем горящим корпусом на танкер, и его передернуло. Тугой комок образовался в горле. Почувствовав, что голова начала сильно кружиться, Санька сел на кнехт и закрыл глаза.

    - Да ты ранен, Андреич? – спросил откуда-то взявшийся плотник.
    Не сразу Санька понял, что Андреич – это он. С трудом открыв глаза, он посмотрел на свою руку. Рукав рубашки был насквозь пропитан кровью, палуба от борта до брашпиля, да и сам брашпиль были закапаны темной, спекшейся на горячем металле кровью.
    - «Отмывать придется, - с досадой подумал Санька, - только что покрасили».
    Только сейчас Санька почувствовал, что плечо довольно здорово ноет. Потом Максимыч, судовой доктор, скажет, что ранение легкое, сквозное.
    - А ранение- то, Андреич, пулевое! – подняв палец кверху, многозначительно добавит он.

    Не стало с тех пор Саньки, но появился Андреич. Появился прочно, навсегда, как пожизненное звание.

    Виктор Федоров.

    Почта
    Далее --->