• Рассказы капитана
  • Не Боги горшки обжигают
  • Тихоокеанские каникулы
  • Ошибка
  • Возвращение к себе
  • Матросский вальс
  • Приключения Дикки
  • Россыпь(НОВ.)
  • Заметки на полях...
  • Полярная рапсодия
  • Фотоальбомы
  • Камбуз
  • Рыбалка-дело тонкое!
  • Каталог
  • Гостевая "Кубрик"
  • Матросский вальс

    Глава четвертая. Аты-баты...

    Переночевав в коморке на лодочной базе, как обычно, Санька взял конспекты и направился в общежитие. Тяжелое предчувствие не обмануло. Ребят в роте не было. Их не выпустили.

    Все бросились к Саньке с расспросами - что там было и где остальные? Санька не знал, что сказать. Как, какими словами  мог он объяснить, почему он здесь, а они – там? Командира роты, к которому он хотел зайти и объяснить ситуацию, не оказалось. Он уехал туда, в отделение, выручать ребят. На занятия Санька не пошел. Бросившись на свою, редко используемую койку в кубрике, лежал с закрытыми глазами. Думать ни о чем не хотелось. Было противно и тошно.

    Ребят привезли к обеду. Они были возбуждены и голодны.

    - Санька, ты как? – ворвались они в кубрик, - Следователь так и не сказал, где ты и что ты.
    - Да живой я, что со мной сделается. А вы как?
    - Нормально!  Прессовал нас, давил, чтобы  подписались под нападением на дружинников, но мы не сдались! А ты как? Он сказал, что ты подписал, но мы не поверили ему!  Угрожал! Не приехал бы командир, замордовал бы совсем!    
    - Нет, я не подписал. Мне он тоже говорил, что вы написали про дружинников. Я не поверил.
    - Вот же, пёс!  А ты где был, почему тебя не привели обратно?  
    - В камеру с бомжом посадили, там и был.
    - Да ты что?! Да… Ишь, как ломал он тебя. Значит, сказали ему те, дружиннички, что с тебя все началось. Ну, да ничего. Главное – не сдался никто! Справедливость восторжествует !

     Момент истины наступил через три дня. После занятий неожиданно объявили построение.  Командир долго смотрел на стоящих перед ним по стойке смирно курсантов, а затем вздохнул и стал читать приказ по училищу. За групповую драку, за неспровоцированное нападение на дружинников пять человек отчислялись из училища. Саньки в их числе не было.
    Рота молчала. Все смотрели на него, на Саньку. В глазах был один немой вопрос - почему? Когда строй распустили, Санька ринулся в канцелярию. Кроме командира, там были старшина роты и некоторые старшины групп.

    - Не знаю, – сухо ответил командир, - тебя нет ни в одном из присланных милицией протоколов. Ты у них, в отделении, не числишься ни по одному документу. Как это получилось у тебя, я не знаю, а если честно, то и не хочу знать. Все, свободен. Иди.
    - А…
    - Я тебе все сказал, свободен!
    - Что же мне делать?- тихо спросил Санька.
    - Кр-ругом! Выйди из канцелярии! Завтра поговорим. Может быть… - добавил он и по тому, каким тоном это было сказано, Санька понял – разговора не будет.

    Вокруг Саньки вновь образовалась пустота, но это была иная пустота, враждебная, напряженная и чреватая  чем-то очень серьезным и опасным. Никто не смотрел на Саньку, никто с ним не заговаривал. Он бросил конспекты в рундук и пошел на шлюпочную базу. Толян встретил  широкой улыбкой.
    - Санек, Степаныч вернулся из больнички-то! Кривой да косой малёха, но живой!
    - Где он?
    - Там, у себя. И Валек у него.

    Степаныч сидел на топчане и пил чай. Валек сидел на табуретке напротив.

    - Ну, вот тебе и Санька нарисовался! - воскликнул Валёк, - А ты спрашивал!  Здесь он, никуда не делся!
    - Валек, выйди. Мне нужно поговорить со Степанычем.
    - Ты это чего, Сань? – изумился Степаныч.
    - Валек, исчезни! – повторил Санька.
    - Сань, что случилось? -  с тревогой спросил Степаныч.
    - За что ты меня так, Степаныч? – тихо спросил Санька, - Что я тебе такое сделал, что ты меня так вот?
    - Да скажешь ты мне или нет, в конце-то концов, что случилось?
    - Случилось, Степаныч, случилось! Ребят, которые вступились за меня и отбили там, в драке, сегодня отчислили из училища. Их отчислили, а я вот он, стою перед тобой, чистенький и незапятнанный. И что мне теперь делать с этим? Как мне объяснять всем, почему я здесь, а их отчислили?
    - Все, все! Успокойся! Сядь! Та-ак… Дай подумать… Это что же, Валерка меня так вот подставил…
    - Какой еще Валерка? При чем тут какой-то Валерка? – взорвался Санька, - Я тебя спрашиваю!
    - Следователь это тот, в отделении… Кореш мой. Бывший… Ты знаешь, Сань, - горячо зашептал Степаныч, - мы все исправим! Я схожу к нему, и мы придумаем что-нибудь!
    - Все! – вскочил Санька, - Хватит! Придумали! Вполне уже достаточно! Ладно, я сам знаю, что мне делать.

    Санька твердо шагал к учебному корпусу. Зайдя в читальный зал, сел за стол, вырвал листок из конспекта и стал писать. Долго смотрел на написанное, скомкал и вырвал новый лист. Пожилая библиотекарь подозрительно посматривала на него.

    - Войдите, - ответили из-за двери в кабинет начальника строевого отдела. Санька вошел и положил лист на стол.       
    - Что это? – спросил начальник отдела, моложавый подполковник.
    - Заявление на отчисление, - ответил Санька.
    - И с какой такой радости мы должны вас отчислить, товарищ курсант? Я не вижу причин.
    - Я не хочу называть причину.
    - Да? Это вы нам что, предлагаете так и написать в приказе, что по неизвестным, мол, причинам отчисляется такой-то. Да? 
    - Хорошо, я сейчас пойду и натворю что-нибудь, чтобы было, что написать в приказе! – выпалил Санька и повернулся, чтобы выйти.
    - Стоять! А ну, сядь. Успокойся и выкладывай все по порядку, чтобы я мог все понять.

    Саньку колотило. Подполковник налил и поставил перед ним стакан воды.
    - Выпей и говори. Я слушаю.

    Справившись с волнением, Санька заговорил. С трудом, сбиваясь, он рассказал ему все, что произошло в тот вечер и на следующий день, в отделении милиции.

    - Вот такая, значит, история… - помолчав, сказал офицер, - все это правда?
    - Да.
    - Но я ничем не смогу помочь ребятам. Ты это понимаешь? В протоколах все так оформлено, что хоть в тюрьму всех сажай! Максимум, что мы смогли сделать, так это уговорить милицию не заводить уголовное дело! Срок же всем светил!
    - Я знаю это, только это все несправедливо! Я должен быть в этом приказе, потому что они из-за меня ввязались в эту драку!
    - Тебя не может быть в приказе, поскольку в протоколах  тебя нет…
    - Вот потому-то я и требую, чтобы меня исключили из училища, а формулировка меня не интересует.
    - Ты вот что, - подумав, сказал офицер, - ты посиди здесь, а я скоро вернусь.

    Минут через пятнадцать он вернулся и велел Саньке следовать за ним. Тяжелая дверь, приемная, секретарь. Дверь с табличкой «Начальник училища».

    - Проходите, присаживайтесь. Я хочу задать вам один вопрос. Вы осознаете, что будет дальше, если я дам ход вашему заявлению? 
    - Да, осознаю.
    - Осознаете, что через месяц максимум попадаете в армию, поскольку присягу вы приняли, возраст призывной, училищная бронь закроется, а осенний призыв  в разгаре.
    - Да, осознаю.
    - Настаиваете?
    - Да.
    - Что ж… Я уважаю ваше решение и понимаю его. Нелегко вам с таким грузом было бы жить и учиться  дальше в нашем училище. Однако, должен сказать, что вы сильный для своего возраста человек и сможете пережить эту ситуацию, – с этими словами начальник написал что-то на Санькином заявлении, передал его офицеру и, встав, подал Саньке руку.
    - Я с сожалением и с удовольствием жму вашу руку. Искренне желаю удачи!

    Формальности были исполнены быстро. Уже на следующий день Санька вышел из училища с документами в кармане. Форму, в которой он был, ему оставили, добавив еще осенний бушлат, потребовав  спороть курсантские лычки, указывающие, на каком он учится курсе.
    Что делать, Санька знал. Еще вчера решил, что сразу же пойдет в военкомат. Сама мысль о возвращении домой была неприемлемой. С этим все было ясно. Вопрос был в Светлане. Что делать? Ехать к ней, позвонить или написать? На первое и второе у Саньки не было ни сил, ни желания. Он представил себе, что нужно будет вновь все рассказывать, оправдываться, да и просто мысль о том, чтобы прийти к ней в побитом, раздавленном состоянии была невыносимой.

    - «Ничего, успокоюсь немного, - думал Санька, - устроюсь, а там - сяду и напишу ей письмо. Большое и подробное. Пусть тогда и рассудит, правильно я поступил или нет, а рассудив, пусть решает, хочет иметь со мной какие-то отношения или нет».

    Прощание со Степанычем было кратким. Санька зашел к нему утром и сказал, что уезжает.

    - Прости меня, Сань, если можешь. Не додумал я… Хотел как лучше…
    - Все нормально, не переживай, - сказал Санька, подавая руку, - сам виноват, сам и расхлебаю. Спасибо тебе за все.

    ***
    - Прощайте, училище! – сказал Санька вслух и крупными шагами зашагал в сторону вокзала по той же брусчатке, по которой когда-то пришел в училище. Военкомат был рядом с вокзалом.

    - Ага, - рассматривая Санькины документы, медленно говорил офицер в военкомате, - понятно. Что ж, голубок,  ты в нужное место и в нужный момент пришел. Как раз команду формируем. Ты у нас морской, почти что грамотный. Будешь старшим в группе. Завтра еще несколько человек добавим и поедете.
    - Далеко?             
    - Да нет, рядом. Полчаса на автобусе. В Моргородке есть учебный флотский Экипаж. Там вас обучат, да к делу приладят. Ночевать будешь здесь или в город-то сходишь? Ты не удивляйся, что я так. Я не со всеми такой. Мне друг мой звонил из училища. Не знаю я, что с тобой приключилось, но коли он просит внимательнее к тебе, то ты этого заслуживаешь. Так идешь в город или нет?
    - Нет, - резко ответил Санька, не ожидавший, что и здесь его по знакомству будут устраивать.
    - Как знаешь. Сироткин! – крикнул офицер, приоткрыв дверь.
    - Здесь! -  послышалось оттуда.
    - В пятнадцатую команду, старшим, - сказал офицер и передал вошедшему прапорщику пакет с документами.

    Прапорщик указал  Саньке на койку в углу в большой, гулкой казармы с тремя рядами двухэтажных коек со свернутыми в рулоны матрасами, много повидавшими на своем веку.

    - Здесь твое место. Идем, постель выдам.

    Когда Санька вернулся со стопкой простыней, ветхим одеяльцем и странным, изображающим подушку плоским, комковатым блином в руках, в казарме уже было с десяток ребят. Они сидели на койках в том же углу и о чем-то говорили. Почти все были стрижены наголо. При входе Саньки замолчали.
    - Привет! Меня Александром зовут, - представился Санька.
    - Привет! – нестройно ответили ему.
    - А ты что, моряк, да? -  после продолжительной паузы спросил один из них.
    - Полуфабрикат, - ответил Санька и впервые за последние сутки улыбнулся.
    - Это как?
    - А очень просто. В мореходке учился, да на полпути спрыгнул. Получилось – прямо сюда.

    Вскоре выяснилось, что ребята были издалека, в основном из Сибири. Расспросов не было. Все были погружены в свои думы и тревоги. Что будет, как будет? Кроме Саньки, все впервые оказались так далеко от дома и потому с некоторой опаской, но все же жались друг к другу. Больше было не к кому. Для Саньки было удивительно, что они сразу и спокойно приняли тот факт, что он был назначен старшим в команду, ведь он явно был младше некоторых из них. Подумав же, он понял, что виной этому то, что он уже знал море и был в форме, а значит – «бывалый». Командовать этой командой ему так и не довелось. На следующий день, после скудного завтрака,  в казарму зашел лейтенант с красной повязкой и сказал, чтобы все были на месте - прибыл «покупатель» из учебного Экипажа. Ребята, только офицер вышел, дружно принялись острить на эту тему - вроде как у них была возможность уйти куда-то! Слово «покупатель» покоробило Саньку. Товаром он еще никогда себя не чувствовал. 
    - Выходи строиться с вещами! – прозвучала команда и, взяв свои вещмешки, ребята пошли на выход.
    - А ну, бегом, марш!  Как сонные мухи, расселись тут, жиром обросли! Последнему пендаля дам!
    - «Хорошее начало, - подумал Санька, и в это же мгновение в голову пришла мысль – а ну, попробуем?»  
    Пропустив двух отставших вперед, он побежал последним. На выходе стоял лихого вида старшина первой статьи, срочной службы. Готовый уже исполнить свое обещание, он мгновенно передумал, увидев перед собой морскую форму.
    - Э, да у нас тут морячок нарисовался! Ладно, разберемся потом, кто таков. Живо, встали! По порядку номеров, рассчитайсь!
    - Первый, второй, третий… -  зазвучали спокойные голоса.
    - Отставить! Вольно! Или проснетесь сейчас или я вас начну нежно, но настойчиво будить! Равняйсь! Сми-ирно! По порядку номеров рассчитайсь!

    Это продолжалось минут десять. В конце концов, расчет действительно, стал четким и быстрым. Старшина не прерывал их и когда очередь наконец дошла до Саньки, он, помня курсанскую науку, сделал шаг вперед и громко доложил:

    - Тринадцатый, расчет окончен!
    - Есть! Вольно. Ну, ты крут, братишка, хвалю! Поняли, как нужно, скворцы?
    - Поняли, - прозвучало нестройно.
    - Не поняли, а так точно! Итак, спрашиваю, вы поняли?
    - Так точно! -  почти в один голос ответил строй.
    - То-то же. Меня зовут Володей. Если приглашу чай пить, можете звать Вовкой. Все остальное время я для вас «Товарищ старшина». Поняли?
    - Так точно!
    - Вот, не рекомендую путать. Учить буду   строго.

    Все это время чуть в стороне стоял прапорщик  и с улыбкой наблюдал за происходящим. Вскоре вышел дежурный с большим потертым кожаным портфелем и передал его старшине.

    - Вольно, разойдись! Пять минут перекур.

    И понеслась за высокими заборами учебного флотского Экипажа жизнь служивая, полная труда, пота и, чего греха таить, слез.  После училища Санька многое знал, видел и понимал, но та интенсивность, с которой шло обучение по «курсу молодого бойца», ошеломила и его. По шесть часов в день, под резкие крики, угрозы и ругань  старшин,  они шагали и шагали, наматывая километры. Десятки, сотни раз отрабатывали повороты, подходы и отходы от начальства. Сил «тянуть носочки» уже почти не было. В промежутках – бесконечные прыжки, подтягивания, «кони», «козлы», канаты, турники и брусья… Все это начиналось утром, с солидной пробежки сразу после подъема, в шесть утра.
    Без сил, к полудню они залетали в казарму и только успевали умыться, как звучала команда на обед.  Любой прием пищи представлял собой целый ритуал! Длинные столы на десять человек, за каждым назначался бачковой, то есть тот, который разливает и накладывает всем поровну из кастрюли - бачка. Садились, начинали и заканчивали есть только по команде. В первый день все остались голодными, потому что, едва приступив ко второму – гречке с тушенкой, были подняты командой «Закончить прием пищи, всем на выход!». Схватив по куску хлеба, бегом бросились на выход, поскольку знали уже – последние будут иметь неприятности в виде дополнительных занятий на плацу или еще чего похуже.

    Опыт – штука серьезная и полезная. Раз за разом, день за днем прием пищи удавался все лучше и вскоре  уже все успевали заглотить нехитрый харч, чуть ли не давясь и глотая как бакланы, не поднимая головы. Постепенно и это проходило, и каким-то странным образом, времени стало хватать! Ели быстро, но спокойно. То же самое стало происходить и на плацу. Все эти километры, приемы и повороты стали настолько привычными, что делались автоматически, без участия головы. Как-то так получалось, что команды четко и точно исполнялись телом, ногами, руками, а голова в это время была занята чем угодно, только не службой!  Труднее всего было на теоретических занятиях. После шагистики, пробежек и обеда сидеть за столами и слушать лекции о мировом империализме и тактике ведения боя на пересеченной местности, а также устройству современного корабля и подводной лодки, было почти невозможно. Глаза слипались и, казалось, не было силы, способной снять сонливость. Оказалось, что сила такая была. В этом они убедились сразу, с первых же занятий.

    - Всем встать! Смирно! Отодвинуть стулья. Тридцать приседаний! Старший группы – счет. Раз, два…

    После двух-трех таких «побудок» дремать никто уже не решался, потому как каждый нутром чуял – могут за это свои же и темную устроить ночью! Вечером было хождение строем по плацу. Долгое, бесконечное, изнурительное, под песни, слова которых разучивались вечером, перед отбоем.

    «А для тебя, родна-ая
    Есть почта полевая….»

    Недостаточно бодро и громко  спетая песня, недостаточно четкий строевой шаг, недостаточно ровная шеренга, недостаточно высоко поднятая голова и еще многое, многое другое являлось совершенно нормальным и достаточным основанием  для следующего, следующего, следующего и так далее, круга…  
    Присяга, которую принимали молодые, была не для него. Такое делается раз в жизни. Санька с интересом смотрел на церемонию и вспоминал свои ощущения тогда во время присяги, но главное – после, в клубе…

    А потом начались занятие с оружием, сдача нормативов по сборке-разборке, бесконечная его чистка, стрельбы…  И еще – бесконечные кроссы на три, десять километров. Сначала налегке, а потом – с полной выкладкой, то есть в каске, с карабином на плече, скаткой шинели, противогазом и боекомплектом. А потом – кроссы в противогазе, который научились подгонять идеально и надевать мгновенно, проблевавшись от души в палатке с газом.  

    Все это сопровождалось дополнительными «физическими упражнениями» вроде мытья «многоочковых» гальюнов и таких же умывальников после отбоя, да обязанности «тянуть палубу» в свою и не свою очередь. А еще – уборки территории, собирание обильно падавших желтых листьев, побелка бордюров и многочисленные прочие «незначительные мелочи». 

    Дни летели как часы, а часы тянулись как дни. При всей своей, казалось бы, нечеловечности этой системы, Санька чувствовал, как постепенно становится другим человеком. Его не пугали уже ни кроссы, ни многочасовые маршировки, ни полуночные наряды. Он настолько адаптировался ко всему этому, что даже научился отдыхать, делая эту нелегкую воинскую работу!  Каким-то образом в самый пик усталости стало появляться то, что называют вторым дыханием. Шагая, он не раз уже ловил себя на том, что четко держит место в строю, слышит команды и выполняет их, в то же самое время находясь, практически, в состоянии дремоты!  А еще он понял, что вся эта система переделала его сознание так, что получив команду, он уже не обдумывает, не оценивает ее со всех сторон, как всегда делал, а просто идет и делает!

    Постепенно, тяжесть службы стала спадать. Не потому, что она стала легче. К ней привыкли. Теперь занятия стали более интересными. Они изучали корабельные приборы, изучали системы и
    Настал момент, когда их построили и зачитали списки, которыми они разделялись на занятиях. Началась специализация.

    Санька, как он предполагал и надеялся, попал в рулевые-сигнальщики. Это было близко, понятно и легко. Он лихо докладывал на занятиях, мастерски управлялся с оборудованием и приборами. Это не осталось незамеченным. За месяц до выхода из учебного экипажа ему предложили остаться служить в нем, обучая молодых. Долго думал Санька, но отказался. Он прекрасно понимал, что служба в экипаже - это не та служба, которая ему нужна. Он хотел служить по-настоящему, без скидок и поправок, наравне со всеми.

    Нет, за всеми тяготами службы Санька не забыл о том, что оставил за этим забором. Матери и Петровичу он написал письмо, где вкратце рассказал о том, почему ушел из училища. Мать плакала, отвечая ему. Это видно было по нескольким пятнам расплывшихся чернил. Петрович приписал несколько строк, в которых хвалил за мужское решение и желал удачи. Главная радость – в Санькиной тумбочке лежала фотография Танюшки с картинкой цветными карандашами на обороте, нарисованной ею же.

    Светлана была его болью. Он так и не написал ей. Не смог. Множество раз Санька садился и начинал, но каждый раз все заканчивалось одним и тем же – скомканный лист летел в урну. Он понял, что не сможет написать, пока не поймет, что готов встретиться с ней.

    Прошло почти пять месяцев. Как-то вечером, повинуясь накатившему на него приступу тоски по ней, он сел и удивительно легко и просто описал все события, заодно и те, что происходили с ним в экипаже.  Написав письмо, Санька с удовлетворением потянулся всем телом, и вдруг с ужасом понял, что не знает ни адреса общежития, ни ее фамилии… Отчаяние охватило его. Что делать, как дать ей знать, где он находится и что делает?! Не было теперь ни одной минуты, чтобы он не думал об этом. Жизнь была отравлена. Надежда стала гаснуть.

    Через две недели Санька, а с ним еще с десяток бойцов получили приказ о направлении  на прохождение службы в бригаде подводных лодок.

    Радости его не было границ! Эта бригада располагалась рядом с той самой бригадой тральщиков, где Санька принимал присягу и где познакомился со Светланой!     

    Жизнь обрела полный, яркий, живой смысл. Теперь Санька не сомневался – он найдет ее, что бы для этого ему ни пришлось сделать!

    Виктор Федоров.

    Почта
    Далее --->