• Рассказы капитана
  • Не Боги горшки обжигают
  • Тихоокеанские каникулы
  • Ошибка
  • Возвращение к себе
  • Матросский вальс
  • Приключения Дикки
  • Россыпь(НОВ.)
  • Заметки на полях...
  • Полярная рапсодия
  • Фотоальбомы
  • Камбуз
  • Рыбалка-дело тонкое!
  • Каталог
  • Гостевая "Кубрик"
  • Матросский вальс

    Глава вторая. Присяга

     

    Медленно, словно специально, чтобы все пассажиры имели возможность рассмотреть новые картинки за окнами, поезд втягивался во Владивосток. Спокойные, зеленовато-серые воды моря, пустые пока еще пляжи. Для Саньки, выросшего в таежном поселке, это было как волшебство!  Он никогда не видел столько много воды. Были речки, озера небольшие, но такое…

    - «Обустроюсь – обязательно схожу к морю. А потом обязательно попробую порыбачить, - подумал Санька, - ведь не может же быть, чтобы в этой воде не было рыбы! Наверное, она здесь такая же большая, как и само море! Даже берега противоположные еле-еле виднеются! Может быть, это Япония уже?» – вспомнился  атлас, который он рассматривал перед отъездом. 

    Пляжи за окном сменились огромными, непривычными для глаза массивами микрорайонов. Серые панельные дома, красные кирпичные… Их было так много, что в глазах рябило. Санька с ужасом смотрел и думал о том, сколько же людей в них живет! Наверное, как в муравейнике муравьев!
    - «Интересно, чем там люди занимаются сейчас? Завтракают, умываются, собираются в школу, на работу… - думал Санька, - и все они не имеют ни малейшего понятия о том, что это он, Санька, едет сейчас в этом вагоне!  Может быть, кто-то из них  в это мгновение смотрит в окно и видит этот поезд, но даже не подозревает, что с ним, едущим в пятом вагоне, происходит самое главное событие в его жизни!»

    Улыбнувшись своим мыслям, по примеру соседей, Санька стал сворачивать свою постель.

    - Санек, доброе утро! - сказала внезапно появившаяся рядом проводница, - вот тебе бумажка. Там мои имя, фамилия и телефончик московский. Ежели что, я на этом поезде езжу каждые две недели. Передать чего понадобится – обращайся. И родителям отпиши. Отсчитывайте ровно по две недели и будет точно в этот день!

    - Спасибо! – только и нашелся он, что сказать, принимая бумажку, исписанную аккуратным девичьим почерком.
    - А мне такую бумажку дашь? – невесть откуда взявшийся молодой парень в тельняшке и с полотенцем на шее.
    - Ага, только в очередь становись. Ты сотым будешь! - мгновенно, не задумываясь, выпалила Санька-проводница и сама себе засмеялась.
    - У, жадина! – рассмеялся парень, - Пойду с горя зубы чистить!

    Поезд очень медленно наползал на низкую платформу вокзала. Встречающих было совсем мало. Саньку не должны были встречать. В нагрудном кармане куртки была бумажка с телефонным номером. Приехав, он должен позвонить по нему. Попрощавшись с попутчиками, Санька пошел на выход. Проводница, пожелав ему удачи, занялась своими делами.

    Ступив на перрон, Санька медленно пошел туда, куда шли все приехавшие – к некрутой полукруглой лестнице с сильно протертыми за множество лет каменными ступенями. Он не сразу понял, что зовут его.

    - Парень, погоди! Ты не Санек, случайно?
    - Да, Санек я.
    - Из Лесогорска?
    - Да, а что?
    - Тогда здорово, мужичок! Это же я тебя встречаю! Женька мне точно тебя описал!
    - Какой Женька?
    - Как это, какой? Женька Вторушин, друг мой боевой! Старшиной был у нас. Лихой матрос!
    - Евгений Петрович?!
    - Ну да, Евгений Петрович Вторушин, старшина первой статьи. Вместе с ним мы всю войну служили здесь, да и повоевать малёха успели. Он целехонек вышел, а я вишь, каким стал! – с этими словами он постучал черной тростью по ноге. Звук был неживой. 
    - Ладно, что это я! – спохватился он, - Давай знакомиться. Я – Сергей Степаныч Дубков. Будешь звать меня Степанычем. Все меня так зовут, да и я привык к этому. Тебя я уже знаю, как зовут. Сейчас мы с тобой едем ко мне. Вещи твои оставим и пойдем в училище. Лады?
    - Ага.

    Поднявшись по ступенькам, они вышли на привокзальную площадь. Несмотря на ранний час, жизнь уже кипела. Множество людей шли куда-то. Раздавались автомобильные сигналы, каким-то странным, металлическим стуком звенели, да визжали своими стальными колесами по рельсам трамваи. Санька сразу узнал их по картинкам в учебниках. Они были длинные, из двух вагонов, с большой дугой над крышей, скользящей по проводам, натянутым вдоль улицы. Через большие вагонные стекла видно было, что народ внутри стоял вплотную, как селедки в бочке. На остановке была большая толпа, с боем бравшая входные двери.

    - Утро, на работу народ спешит, – сказал Степаныч, - а мы пешком пройдемся. Нам тут недалеко, пара остановок всего на автобусе, да утром не сесть в него. Народ на работу едет, да курсантики на учебу, что по домам живут

    И действительно, шли не очень долго. Дорога со старинной брусчаткой постепенно поднималась все выше и выше.  По пути Санька с широко открытым ртом смотрел на панораму порта с хищными серыми силуэтами военных кораблей, да  черно-белыми пароходами с высокими кранами-гусаками над ними, по обе стороны узкой бухты. Небольшие катера быстро бегали по бухте. Все это сопровождалось лязганьем сдвигаемых вагонов, гудками, звонками, тепловозными свистками. Время от времени громкоговорители на столбах вдоль множества железнодорожных путей женскими голосами кричали что-то нечленораздельное, раздающееся многократным эхом во всем этом, немного страшноватом хаосе.

    - Это и есть бухта Золотой Рог, - сказал Степаныч, - тут тебе весь порт как на ладони. Ну, да еще насмотришься!

    На втором этаже большого  зеленого барака, куда они поднялись по скрипучим деревянным ступеням,  было три двери. Степаныч открыл обитую потертым дермантином  среднюю дверь.

    - Заходи, Санек! Не очень –то  устроено здесь у меня, да ты не обращай внимания. Я почти и не живу здесь. Потом сам увидишь, где я обитаю, а сейчас располагайся. Я чаек поставлю, почаевничаем чуток и двинемся дело делать!  

    ***
    Затушив окурок, Андреич пытался вспомнить, что было дальше, но в памяти не было почти ничего из того, что называется курсантской жизнью. Отдельные, как бы существующие сами собой, всплывали только небольшие эпизоды. Получение первой своей, настоящей морской формы, да знакомство с такими же, как и он, ребятами -  вот, пожалуй, и все оставшееся в памяти.  Несение службы в общежитии и в учебном корпусе, строевые занятия, учеба и зачеты... Все это слилось в один однообразный и скучный массив, странным образом не разделенный ни на картинки, ни на звуки, ни на слова.

    Друзей у Саньки не было. Ребята просто не обращали на него никакого внимания. Сначала это тревожило и обижало, но потом он решил, что это даже и хорошо, поскольку не мешало учиться, да  и вообще, позволяло жить спокойно, без взлетов и падений. Вокруг кипела жизнь, ребята делали все, что положено делать в шестнадцать лет – гуляли, влюблялись в местных девчонок в короткие часы увольнений и на вечерах, что устраивались время от времени в актовом зале. Иногда украдкой приносили в общежитие бутылочку-другую крепленого вина, но чаще распивали ее на берегу. Ссорились, мирились. Единственно, не помнил он, чтобы курсанты дрались между собой. Не было этого. В увольнения Санька ходил редко. Поесть мороженое, сходить в кинотеатр – это было все, что он успевал делать вне стен училища во время увольнений. Эти развлечения нравились ему, но все же, он предпочитал проводить все свое свободное время там, на шлюпочной станции, где жил и безраздельно правил Степаныч. 

    Во время зимних каникул Санька не ездил домой. Что ему было там делать? Судя по письмам матери, Петрович постоянно был на службе, а она дохаживала последние дни беременности и все жаловалась на самочувствие.  Ребят, с которыми Санька раньше проводил время, не было. Кто-то уехал учиться, другие на заводе работали, да и близнецы тоже уехали куда-то. Не было там Санькиных интересов. 

    Ровные ряды шестивесельных шлюпок, которые по-морскому назывались «ялы», с десяток больших, четрнадцативесельных баркасов, несколько крейсерских яхт и небольших шверботов, а еще – каноэ и легкие длинные спортивные лодки, стоящие на специальных козлах под навесом. Все это вместе с большим сараем, где хранились мачты с парусами для ялов, якоря, весла, уключины, рули и кованые ручки-румпели к ним и прочая мелочь,  составляли хозяйство Степаныча. Имущество это постоянно перебиралось, чинилось, красилось и смазывалось руками смтепаныча и еще двух работников с подозрительно серыми, морщинистыми лицами и черными, не отмываемыми руками, Генкой и Вальком. Никто их иначе не звал. Степаныч дорожил ими.

    - Пьяницы горькие, но золотой народ! – приговаривал он, осматривая плоды их деятельности, - Ничего им рассказывать не нужно, все сами знают и все сделают как надо и в срок! Ты, Санёк, учись у них, присматривайся. Они, брат, такую тебе морскую науку преподадут, что ни в одном училище не знают! Не смотри на их вид такой печальный, внутри они – красавцы! 

     Санька и учился. Шил паруса, вязал мягкие коврики - маты, защитные груши-кранцы для катеров, научился с завязанными глазами вязать любые морские узлы. От скоб, талрепов, уключин и прочей нехитрой шлюпочной утвари руки его стали шершавыми и грубыми, но это мало беспокоило Саньку. Больше всего нравилось ему то, что все это он делал в одиночестве, медленно думая о чем-нибудь, слушая только крики чаек да плеск слабого наката. Генка с Вальком так же спокойно, лишь по необходимости перебрасываясь короткими фразами, делали свою бесконечную работу.
    - Эх, хороший бы из тебя боцман вышел, Санек! Все у тебя приспособлено к этому! - с удовольствием наблюдая за Санькой, говорил иногда Степаныч, цокая языком. Генка с Вальком согласно кивали.
    Постепенно втянувшись в учебу и курсантский быт в училище, Санька обнаружил, что свободного времени оставалось все больше и больше, и теперь можно было дольше заниматься  лодочными делами. Начальство в лице старшины группы и командира роты не препятствовало этому, поскольку уважали Степаныча, да и с учебой у Саньки не было проблем. Вскоре все привыкли к тому, что у него есть своя работа и перестали ставить в наряды. Так, постепенно, он почти выпал из общей курсантской жизни, встречаясь с однокурсниками только на утренних и вечерних построениях, да во время занятий. Домашние задании приноровился делать там же, на лодочной, в каморке Степаныча.

    Через год, легко сдав сессию, Санька поехал домой. Он сильно волновался, когда, спускался с подножки в новенькой, ладно сидящей форме, с как следует выбеленным для форса, мол мореман настоящий, голубым воротником – гюйсом. Петрович сграбастал Саньку в охапку и, крепко прижав, поставил перед собой.

    - Молодец! Справно выглядишь!  Форму, ее ведь тоже уметь нужно носить! Мать-то как обрадуется, глядя на сына!    
    - А где она, чего не пришла?
    - Так мы разве не писали? Сестренка же у тебя родилась! Аль забыл?
    - Да нет, помню… - промямлил, покраснев, Санька. Конечно же, он получил телеграмму с сообщением о рождении  сестренки. Этот факт не взволновал его тогда - родилась и родилась, что из того? Сейчас же, он вдруг понял, что очень хочет увидеть ее, свою сестренку. Какая она? К немалому его удивлению, Санька подумал вдруг, а полюбит ли он ее? А она, полюбит ли его она?

    Все это наслоилось, навертелось, намешалось с другими чувствами, пока он шел рядом с Петровичем по знакомым с детства улочкам. Мало что изменилось за год. Санька глубоко вдыхал густой таежный воздух. Пахло травами, цветами, землей. Он уже и забыл все эти ароматы. В последнее время его окружали запахи надраенных до блеска курсантских рабочих башмаков с клепками -«гадов»,  преющей морской травы на станции, смазки-тира, смоленых пеньковых канатов,  да вечный перегар от Генки с Вальком. 

    Бурная встреча с матерью, ее слезы как-то мало тронули Саньку. Ему почему-то было неловко видеть ее в таком виде – с красными от  недосыпа глазами, огромной грудью, прикрытой полами старенького халата. Однако, все это ушло на второй, а быть может и на третий план, когда  мать взяла его за руку и подвела к маленькой деревянной кроватке на ножках в спальне.

     - Вот, сыночек, это и есть твоя сестренка, - тихо сказала она, - познакомься с ней. Она теперь будет тебе самым близким человеком на всю твою оставшуюся жизнь. Мы уйдем, а она останется с тобой.
    - А как зовут ее, - плохо слушающимися от волнения губами спросил Санька.
    - А Таней ее зовут, Танюшечкой зовут нашу девочку маленькую!

    Спавший до этого ребенок вдруг открыл глаза. Большие, темные, они не отрываясь глядели на Саньку.

    - Ой, Жень, ты посмотри-ка! Она же на Санечку смотрит!
    - Ага! -  подтвердил Петрович, - И точно, глядит, словно понимает что!
    - Дай ей игрушку, сыночек, - сказала мать. Санька взял яркую погремушку, лежавшую рядом с ребенком и, не зная что делать с ней, встряхнул чуть. Дите вдруг всплеснуло руками и широко улыбнулось.
    - Ну, надо же! – воскликнула мать, - Ни за что не поверила бы, если бы не своими глазами! Ты видишь, Санечка, как она тебя признала и полюбила сразу? Она никому кроме меня так еще не улыбалась, а чужих и вовсе не подпускает близко – плакать начинает. Вот, что значит кровь родная! Ладно, мы вот только покушаем с девочкой нашей, а потом еще пообщаетесь. Сейчас иди умывайся. Я покормлю Танюшку и буду вас, мужиков кормить. 

    Санька был просто потрясен тем, что только что произошло. Еще никто, ни один человек на всем белом свете не касался его души так, как сделала эта кроха. Совсем еще маленькое существо с первого мгновения покорило Саньку. Впервые он почувствовал, что любит ее, очень любит и готов на все, на любой подвиг ради того, чтобы защитить этот комочек и сделать так, чтобы ей, его родной сестренке, было тепло и уютно на этом свете.

    ***
    Андреич чувствовал, как в висках стучит его сердце, вспомнившее ту, первую встречу с Танюхой. Вздохнув, он поднялся и выглянул в иллюминатор. Море было тихое и пустынное. Лунная дорожка высвечивала почти зеркальную поверхность, отражающую яркие звезды. Вдохнув пару раз  влажноватый воздух, он открыл маленький холодильник, достал оттуда начатую бутылку минералки, выпил несколько глотков невкусной жидкости с привкусом соды, и снова лег.

    Незаметно пролетали дни, недели, месяцы. Практика в море показала, насколько прав был Степаныч.  Страхи относительно «морской болезни» улетели сразу. Судно с выходом из Владивостока сразу же попало в небольшой шторм, и Санька, с тревогой вслушиваясь в свой организм, с радостью обнаружил, что не укачивается.
    С первого же рабочего дня он стал просто светиться от удовольствия, чувствуя себя на палубе учебного судна, словно рыба в воде. Каким-то странным образом, выйдя на палубу, он видел и понимал, что ему нужно делать и делал это вместо того, чтобы вместе с остальными обивать ржавчину или драить палубы. Видя заржавевший талреп или скобу, Санька разбирал их, чистил, смазывал и возвращал на место. Растрепавшийся конец троса аккуратно заделывал, болтающиеся брезентовые чехлы на шлюпках и грузовых лебедках обтягивал, а концы тонких тросов при этом аккуратно подвязывал красивейшим морским узлом. Кучу старых, грязных, засохших кистей в малярке привел в порядок, отмочив и отмыв их.
    Старшина это не нравилось и он начал цепляться и ругать Саньку, но боцман остановил его и сказал, чтобы тот оставил Саньку в покое. Сразу приметив его, боцман оценил столь необычное для молоденького курсантика понимание и знание палубных дел. Вскоре боцман стал с вечера советоваться с Санькой и давал разнарядку по палубным работам на день ему, Саньке, а не старшине группы, что, естественно, не прибавило ему популярности среди курсантов. Однако, это ни в малейшей не обеспокоило Саньку. Он давно и прочно привык к одиночеству. 

    Все шло нормально, по привычному, хорошо накатанному уже пути, только Степаныч все чаще стал запивать с  Генкой и Вальком, оставляя все хозяйство на Саньку и не сомневаясь, что все будет в порядке.  Саньке это не нравилось. Он так и не научился пить с ними, несмотря на то, что иногда они и предлагали ему «по пять капель, для настроения». Однажды он попробовал посидеть с ними вечер, но тяжелое похмелье наутро ему очень не понравилось. Повторять опыт он не стал.
    Работа не тяготила, учеба тоже. Жизнь шла спокойно и все впереди было безоблачно и понятно.  По крайней мере, так казалось Саньке. Теперь он уже не сомневался, ехать ему домой или нет по окончании очередной сессии. Ему очень хотелось увидеть ее, сестренку. Она росла очень симпатичным и веселым ребенком, души не чая в брате. Целыми днями они гуляли вместе, умиляя старушек на скамейке. Мать и Петрович тоже очень радовались, глядя на их такую дружбу.

    По возвращении из отпуска Санька застал на базе тяжкую картину. Степаныча не было, а Генка с Вальком, пьяные до беспамятства, валялись среди разбросанных рваных парусов. Всюду были следы беспробудного пьянства. Бутылки, консервные банки, обрывки газет, окурки – все это было разбросано везде. В каморке Степаныча было то же самое. В тот же день Санька узнал, что Степаныч  вторую неделю уже лежит в больнице с тяжелым инсультом.  

    В палате на шесть человек было душно и тесно. Степаныч лежал у окна. Его трудно было узнать. Лицо перекошено, воспаленные, немигающие глаза наполнились слезами, когда Санька склонился над ним. Говорить он не мог. Санька, пряча глаза, говорил какие-то дежурные слова насчет того, что все пройдет, образуется, посидел чуток, а потом встал и ушел. На вопрос, что будет со Степанычем дальше, медсестра подняла глаза кверху, молча давая понять, что не здесь все это решается…

    Санька взялся за станцию, с остервенением  приводя ее в порядок. Колян с Вальком протрезвев, хотели было продолжить, но не тут-то было.

    - Все, мужики, банкет окончен. Или работаете, или…
    - Поняли, Санек, дай только на баньку. Мы с Вальком сходим, попаримся и завяжем.

    Так и сделали. Вернулись они из парной затемно, но трезвые. Сразу легли спать и наутро уже работали, занимаясь привычными делами. Саньку признали и слушались беспрекословно.

    На третий день на лодочную станцию прибыло начальство. С изумлением глядя на  чистоту и порядок, на шьющих паруса трезвых работников, они походили, заглядывая во все уголки, заглянули в каморку, где на стареньком столе были разложены учебники и конспекты, да и ушли.

    На занятиях Саньку вызвали в  организационно-строевой отдел (ОРСО).  Поговорив с ним немножко, объявили, что если он не против, его могут оформить временно, на время болезни Степаныча, боцманом шлюпочной базы. Он согласился.

    Через месяц, с первой зарплаты, Санька накрыл в каморке стол. Генка и Валек, глядя на великолепные закуски и бутылку «Столичной» в центре, прослезились.
    - Ты это, Сань, ты молодец! - сказал Генка.
    - Ага, ты ежели что, скажи и мы всегда… ты только скажи! – подтвердил Валек.
    - Спасибо, мужики, - растрогано сказал Санька, не привыкший слышать такие речи от них, открыл бутылку и налил мужикам по полстакана, а себе – на самом донышке.
    - Уважаю! - сказал Генка, указывая своим кривым  черным пальцем на Санькин стакан.
    - Ага. Ну ее, проклятую, в…  - сказал Валек и разом опрокинул в рот содержимое своего стакана.

    Идиллия эта продолжалась до весны, когда группа, в которой учился Санька, сдала сессию и должна была ехать на военные сборы.    

    ***
    Подойдя в воспоминаниях к этому рубежу в своей жизни, Андреич ощутил то, что ощущал каждый раз, вспоминая весь кошмар  тех событий – недоумение, стыд и горечь.

    Ничто не предвещало резких поворотов или чрезвычайных событий. Добравшись на автобусе до небольшого поселка, они с час шли пешком. В части их встретили радушно. Накормив в столовой густым, наваристым борщом и макаронами с котлетой, отвели в казарму, где разделили на две группы по десять человек и повели на свои корабли.

    На тральщике, куда привели их группу, все было чисто, свежее окрашенные поверхности блестели и радовали глаз.
    - Становись! – раздалась команда.  На палубу вышел молоденький лейтенант с сине-белой повязкой вахтенного офицера
    - Корабль, - поприветствовав курсантов, стал говорить он, -   готовится к сдаче «задачи раз», а это означает, что главная задача курсантов – не мешать экипажу, который днем и ночью готовится к этому испытанию!
    К концу его речи стало  понятно, что их здесь не ждали, но поскольку уж это произошло, то максимум , что для курсантов могут сделать – это обеспечить принятие присяги, а там будет видно.
    Перевел его выступление на язык конкретных дел и обязанностей молоденький, коренастый, с лихо заломленной бескозыркой на голове, старшина второй статьи Круглов, как его представил лейтенант. 

    - Я, сынки, - начал он, когда лейтенант ушел, - через два месяца иду на дембель. Знаете, что это означает? А означает это то, что мне не нужны всякие там ЧП или неприятности. Вы – мое последнее задание, которое я исполняю «на аккорд» и увольняюсь раньше срока. И уж будьте уверены, я его исполню! Если кто-то из вас задумает что-то такое, что может не понравиться мне или моему начальству, то лучше бы ему было не родиться на этот свет. Это была торжественная часть, а сейчас переходим к прозе жизни.     

    Проза эта была проста и понятна. Жить группа должна была в казарме, а в «восемь ноль ноль стоять как пень среди дороги» на корабле, в строю на подъем флага. Затем – участие в ежедневном, ритуальном  «проворачивании механизмов». Все оставшееся время – чистить, драить, красит и мыть все, что скажут, да учить воинские Уставы перед принятием присяги. 

    Принятие присяги было назначено на пятницу следующей недели. Курсанты волновались. Все оказалось довольно просто, но очень торжественно. Ритуал был отработан и отточен многими поколениями солдат и матросов. Два экипажа были выстроены в парадной форме. Перед строем стояли небольшие столики с красными суконными скатертями. Назывались фамилии, принимающий присягу выходил к столу, впервые держа в руках боевое оружие и, взяв из рук офицера красную папку с текстом, читал его. После этого, вернувшись в строй, он был уже полноправным военнослужащим, имеющим обязанности перед своей страной. Страна же дала ему в руки оружие, чтобы защищать мирных людей. Санька до мороза по коже прочувствовал это, сжимая тяжелый карабин.
    По Уставу, после принятия присяги воины должны ехать на стрельбище, чтобы впервые воспользоваться доверенным им оружием.

    Санька вместе с остальными сидел на лавке в кузове большого армейского ЗИЛа, зажав карабин коленями. Дорога была фронтовая, с ухабами и глубокими грязевыми лужами, наезженная такими же машинами из всех частей в округе. 
    Сами стрельбы прошли быстро. Получив по пять патронов, они ложились на подстилку и, устроившись как объяснил старшина, отстреляли все патроны.  Главное их ждало вечером. В этот день полагалось первое увольнение.  

    Наглаженные, сияющие, переполненные эмоциями, они вышли из части и пошли, как и объяснял им старшина, не по дороге, а по узкой тропинке, напрямик к клубу.  
    Это был самый обычный клуб, каких тысячи по стране в местах, где стоят военные, но Саньке он показался ослепительно красивым, потому что в зале, куда они вошли, вдоль стен стояли одни девушки. Они вошли и смутились от девичьих взглядов, которые буквально жгли насквозь. Музыка лилась из двух больших колонок по краям сцены. Никто не танцевал. 

    Встав стайкой в углу, стали осматриваться. Санька разглядывал девчонок, пытаясь понять, какие ему нравятся,а какие - не очень. В школе он совсем не обращал на них внимания, не понимая пацанов, которые только и делали, что возились с ними, да и в училище тоже особенно не задумывался о них. Сейчас же ему очень остро захотелось долго и внимательно разглядывать их, чтобы понять, что в них есть такого, что он не знает и не понимает, но что внезапно потянуло его, Саньку, как магнитом? Белые, черные, рыжие… Кареглазые, голубоглазые… В цветных кофточках, платьях…  Впервые у Саньки голова кругом шла от всего этого. А еще волновали запахи. Исходящие от девчонок, они были такими волнующими, так захватывали, что Санька чувствовал, как неровно стучит сердце и предательски потеют ладони.

    I>Виктор Федоров.

    Почта
    Далее --->